Трудно было отделить дни приемов от случайных визитов, рабочие часы – от отдыха. Суворин мог быть резким и желчным, но он же мог ободрить человека душевным словом. Это приводило в его дом всевозможных просителей, незнакомых людей, которым Суворин обычно щедро помогал.

Алексей Сергеевич обладал тонким художественным вкусом, чуткостью, хорошо знал музыку, изобразительное искусство, архитектуру и умел интересно и образно говорить об этом. Он высоко оценил творчество и личность М. М. Антокольского, который бывал в доме и делился с хозяином своими планами. Долгим было знакомство с известным художником К. Е. Маковским и его семьей. Скульптор Л. А. Бернштам (автор бюста Суворина на его могиле) охотно показывал ему свои произведения, среди которых были бюсты современных деятелей России, а также Золя, Доде, портреты исторических лиц, проекты памятников. Они говорили о том, что необходимы памятники героям Отечества – Дмитрию Донскому, Ивану III, Ермаку… Беседами об искусстве привлекал частый гость суворинского дома, большой знаток искусства Д. В. Григорович, сердечно любивший хозяина и часто вспоминавший его и «многих милых людей, там живущих». Особенно интересны ему были такие колоритные личности, как Мамонт Дальский.

Суворин старался не пропускать ни одной значительной выставки, следил за постройкой новых зданий. Так, в 1901 г. он присутствовал на торжественном открытии нового здания Публичной библиотеки, а в 1907 г. осматривал «довольно эффектный» храм Воскресения Христова (Спас на Крови) вместе с одним из его авторов – А. А. Парландом.407 По мнению Суворина, храм «будет конкурировать с другими церквами».

На фоне определенного измельчания современного искусства настоящим праздником для Суворина стало посещение Третьяковки, знакомство с коллекционером И. И. Щукиным. Будучи приверженцем традиционного искусства, Суворин вовсе не был ретроградом и, подобно В. В. Стасову, умел (хотя и не всегда) оценить и новые явления в искусстве. Писал об искусстве страстно, заинтересованно, остроту его характеристик отмечал В. И. Немирович Данченко. Однако нередко, не желая идти против мнений редакции, Суворин отходил в сторону, чтобы не навязывать свои взгляды, это приводило к тому, что в «Новом времени» появлялись статьи, вызывавшие недовольство общественности узостью взглядов, косностью, а старик Суворин, подавляя в себе юношескую запальчивость, запирался в кабинете.

По всей жизни Суворина прослеживается глубокий внутренний драматизм, но об этом мало кто знал. Все чаще и чаще им овладевала острая неудовлетворенность прожитыми годами. Так, в 1893 г. он с горечью размышлял: «Скоро 35 лет моей литературной деятельности. Писал, писал, писал и жизни не знал, и мало „ее чуял“».408 Его особенно привлекали сильные духом личности, но, по мере того как уходили из жизни выдающиеся современники, тоска становилась его обычным состоянием: «Что было в душе правдивого, честного, горячего, – то выливалось в указанные формы; мысль и чувства сжимала цензура, сжимала то, что путем десятилетий накоплялось под давлением нашего режима».409 Резкие, хлесткие оценки сильных мира сего становятся обычными для Суворина литератора. Да и на обедах в его доме все чаще говорят о политических событиях – о закрытии университета, о стачках рабочих и студентов. Суворин остро ощущал нарастание глубоких противоречий в обществе, противостояние социальных слоев.