Он утверждал, что «мозг и восприимчивость художника, иные даже краски уже не те». А разве не интересен был Суворину отзыв художника о портрете П. А. Стрепетовой работы Н. А. Ярошенко – ведь вскоре он стала актрисой Суворинского театра (высокая оценка Крамского, судя по его письму, не совпала с критическим отзывом Суворина). Во втором письме художник признал определенную правоту критика «что Вы правы, это несомненно. Я признаю, но что и в моей идее есть доля резона – это мне кажется», – а разговор шел о мысли и художественной форме, о соответствии замысла исполнению. Мы не случайно столь подробно останавливаемся на этом диалоге – ведь он дает для понимания суворинского характера, мировоззрения и вкуса больше многих слов, сказанных о нем впоследствии. И, кроме того, объясняет, почему этот высокоразвитый человек с тонким эстетическим чутьем так долго возглавлял Большой театр в городе. Разве не прав Суворин, говоривший, что «то, что кажется тенденционным, есть только неудачное»?

П. А. Стрепетова. Портрет работы Н. А. Ярошенко

Крамскому очень понравилась эта мысль, и он спешит поделиться с ним своими соображениями о том, «что такое картина», в чем законченность произведения, как должен развиваться русский пейзаж, является ли этюд самостоятельным произведением искусства и др. Надо ли говорить, что споры об этих вещах не утихли и по сей день и вряд ли утихнут, настолько они всегда важны – эти вечные проблемы. Кстати, Суворин одним из первых «открыл» для публики А. И. Куинджи.

Наконец, из переписки и из живого общения двух замечательных людей мы узнаем о полной осведомленности Суворина в художественных событиях. Создается впечатление, что он старался не пропускать ни одной сколько нибудь значительной выставки, решительно этим отличаясь от многих поверхностных журналистов и газетчиков с их узким кругозором. Уместно вспомнить здесь, что такой же ненасытной жаждой знаний и новых впечатлений отличались и ближайшие сотрудники Алексея Сергеевича по «Новому времени», они всегда были в курсе всех событий столичной художественной жизни, поэтому вряд ли можно считать случайным состав ядра газеты. Разные их характеры, взгляды, но одно было общим – не было равнодушия и скуки. Почему то современники Суворина и нынешние его недоброжелатели (недоброжелателей – большинство, и главная причина – полное невежество по отношению к такому важному пласту русской жизни, как Суворин и его круг, его дело) проглядели столь значительный факт, что ряд очень значительных программных выступлений Крамского обращен не к художникам и искусствоведам, а к Суворину – мысли о рисунке («рисунок чаще достигает объективности, нежели краска»), колорите, тоне, форме, композиции («но колоритом называют иногда также и способность подбирать цвета, как букет (Маковский Константин), – это низшая степень чувства колорита»). Эти письма захватывают своей глубиной и образностью мышления – легко представить себе, как жадно вчитывался в них адресат, как ценил он доверие художника и его сердечное отношение к нему! Трудно цитировать последние письма, настолько значительны в них каждая фраза, каждое слово, и все таки предоставим еще раз слово И. Н. Крамскому: «Вы сильны, когда берете общие положения, одинаковые для всех родов искусства, и тем то статья о Репине и хороша, что она все специальное минует, а между тем я еще не слышал, чтобы кто либо из художников отозвался о статье неодобрительно. Нам именно не нужны ученые критики, которых мы уже так много слышали…