Симпатизируя своей модели, художник в то же время показал ее сложность, противоречивость. Нервность, заметное беспокойство, скрытность – черты, которые сам Суворин не любил афишировать… Он изображен стоящим у стола, слишком многое в его облике изменчиво, трудноуловимо, те же черты – и в великолепном рисунке, исполненном в графике (также хранится в Русском музее).

И. Н. Крамской. Автопортрет. 1867 г.

С годами облик Суворина стал, пожалуй, мягче, спокойнее, значительнее. На многочисленных фотографиях, относящихся уже к периоду жизни в Эртелевом переулке, можно видеть коренастого седобородого человека, подлинного патриарха своего дела, порой углубленного в невеселые думы. На большинстве фотографий Суворин – в своем кабинете, за столом, заваленным любимыми книгами, рукописями и гранками. Он напоминает купца мецената. В этих портретах ощущается уверенность в себе, чувство собственного достоинства, гордость за дело, поднятое на большую высоту. Сидя за рабочим столом, обычно в полном одиночестве, он переносился в дни молодости, вспоминая соратников по литературной борьбе, оппонентов и противников. Он унес с собой не одну тайну, очень немногие знали, что он хранил в своем кабинете экземпляры «Колокола» и «Полярной звезды». Более многих знал его Крамской…

Знакомство с Иваном Николаевичем Крамским (1837–1887) – одно из отрадных событий в жизни Суворина. Живя в Эртелевом переулке, он много раз мысленно обращался к рано умершему художнику. Письма Крамского Суворину (к сожалению, суворинские не сохранились) – замечательный памятник художественной критики, явление литературной жизни, убедительное обоснование русского реализма, эстетики «шестидесятников». Замечательнее всего в них то, что они не только раскрывают образ Крамского, но и наделяют ценными, малоизвестным чертами образ самого Суворина: художник видел в нем тонкого ценителя искусства. Обращаться к адресату так, как Крамской, можно было только при условии взаимопонимания, глубокой внутренней связи. Оба любили старых мастеров и были противниками академизма, для обоих национальное неразрывно связано с общечеловеческим. Крамской делился со своим адресатом самым сокровенным, включая секреты живописного мастерства, и это очень показательно – значит, Суворин знал толк не только в общих понятиях об искусстве. Крамской писал об отношении художника к современности, о философии искусства, но когда Суворин определил искусство как «отдохновение» от тягот жизни, он полемизировал с ним. Судя по письмам, можно заметить, что Иван Николаевич признавал и суворинскую правоту в ряде острых вопросов – очевидно, они благотворно воздействовали друг на друга, мысли одного оттачивались от соприкосновения с голосом другого и, очевидно, впоследствии перед мысленным взором.

У Суворина не раз возникал образ художника борца, которого ему так не хватало в среде «нововременцев». Много талантов перебывало в доме в Эртелевом переулке, и ему с ними было интересно, но, оставшись в одиночестве в пустом кабинете, он вновь и вновь остро ощущал потерю художника. Сколько громких речей об искусстве слышали эти стены, но сравнятся ли они с темпераментной страстной речью, обращенной не к Репину и Стасову, а именно к Алексею Сергеевичу: «О художественном новаторстве» (1884 г.).