Ведь именно тогда были, по существу, заново открыты не только многие памятники национального зодчества, но и рядовая архитектура Севера с ее избами, хозяйственно бытовыми постройками и т. д. Художники впервые, после долгого перерыва, увидели и ощутили эстетическую ценность этой архитектуры, всего бытового уклада русского человека. То, что делали Харламов и его коллеги, было необходимым звеном в трудном процессе постижения, изучения и внедрения в современную практику древнего искусства, да и вряд ли возможен «неорусский стиль» начала XX в., если бы не поиски зодчих 1870 – 1880 х гг.

Главным становилось осознание национальных корней многовекового русского зодчества. В то же время зодчие, наиболее чутко относившиеся к формированию городской среды (а Харламов был одним из них), строя в «русском стиле», учитывали специфические особенности Петербурга, его непохожесть на Москву. Этот стиль в городе на Неве отличается от того, что строили в Москве и в других городах. Мусоргский говорил о «воспитанном» стиле, т. е. примененном к конкретной градостроительной ситуации, близком существующей архитектурной среде. Блестящими примерами этой градостроительной культуры являются построенные Харламовым за несколько лет до дома Суворина крупные общественные здания – школа и богадельня на Каменноостровском просп., 66, и Петровское купеческое училище на Фонтанке, 62 (1881–1883 гг., при участии архитектора В. И. Токарева). И сегодня можно удивляться великолепному мастерству зодчего в создании рациональных планировочных решений. Широко трактованные планы, взаимосвязи помещений, функциональное зонирование и сегодня поучительны. Не удивительно, что к этому мастеру обратился Суворин с просьбой выполнить проект собственного дома. Подобные объемно планировочные решения, конечно же, выше временных рамок, стилей и направлений. Зодчие «русского стиля», как и композиторы «Могучей кучки», вовсе не были ниспровергателями классических традиций, они были против академических догм, штампов, уже ничего общего с подлинной классикой не имевших. Они пытались (достижения композиторов гораздо выше по многим причинам, но это – за пределами очерка) противостоять обезличивающей эклектике, заполонившей всю Европу и Россию. Наконец, произведения «русского стиля» (и те, которые возводились мастерами этого стиля вне его рамок, например два крупных здания Харламова) ярко индивидуального облика – дом Суворина не имеет аналогов в Петербурге, он отличается от построек Басина, Богомолова и др., хотя и входит в общую группу. В то же время бесчисленные дома в стиле обычной эклектики, пусть даже самые добротные, – безлики.

Ф. С. Харламов, как и ряд других зодчих, относится к той плеяде, которая шла за А. М. Горностаевым, по мнению В. В. Стасова, деятелем демократического направления в архитектуре «русского стиля» – в противовес ложнорусскому стилю К. А. Тона. Приемы свободной планировки, обусловленной планом и размерами участка, освоенные ими в многочисленных проектах деревянных домов, дали хорошую школу зодчим – впоследствии, строя доходные дома, они становились новаторами именно в планировочных решениях (богадельня и Петровское училище…), а не в декоре фасадов.